Климатический саммит и будущее нашей модернизации
С профессором философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова Валерием Расторгуевым беседует эксперт "Фонда имени Питирима Сорокина" политолог Константин Гусов
Валерий Николаевич, что, на Ваш взгляд, представляет собой принятая накануне Климатическая доктрина, какой характер – ситуативный или стратегический – носит этот документ, и насколько он сейчас востребован?
Россия долгое время находилась в весьма пикантном положении: у нашего Президента не было ни аппарата по экологической проблематике, ни даже просто помощника. Все это смотрелось странно и почти вызывающе, если учесть опыт и традиции других развитых стран, где к экологии уже давно относятся с должным пиететом. Теперь решен вопрос и с помощником, и даже с доктриной, хотя и первое, и второе касается только климатических изменений, а это лишь один из аспектов экологической политики.
Однако с Климатической доктриной остается много непроясненных вопросов. В частности, текст доктрины, как это ни странно, пока не опубликован, если не считать какого-то декларативного «проекта». Поэтому очень трудно судить, существует ли какая-то преемственность между новым документом и уже принятой Экологической доктриной России. Если таковой нет, то это крайне неразумно, хотя и характерно для подготовки наших документов доктринального характера. В идеале они должны служить основой для систематизации законодательства. Однако если при их разработке недостает преемственной связи, то и результаты предопределены: отсутствует внутренняя логика и системность, а, главное, нет общей линии и канвы, общего представления об этапах работы. При таком подходе у России долго не будет ни эффективного долгосрочной стратегии, ни уважения к намеченным планам. Трудно понять, каким образом на таком фоне можно рассчитывать на социальную поддержку системной модернизации, столь необходимой для России? К тому же сами решения по подготовке доктринальных документов в нашей стране принимаются спорадически и к случаю. Все это означает, что даже вполне достойные и научно обоснованные доктрины, к сожалению, не связаны между собой и уже по этой причине не смогут полноценно выполнять свои функции.
Предшествовал ли принятию Климатической доктрины соответствующий подготовительный процесс: научные изыскания, обсуждения и так далее?
Климатическая доктрина принята кулуарно, она не обсуждалась должным образом научным сообществом, причем даже теми научными коллективами, которые разрабатывали Экологическую доктрину России. Кстати, когда мы доводили до ума проект Экологической доктрины, то в экспертной работе участвовали сотни специалистов, представляющих самые различные области знания. Причем особо активными были профессиональные экологи, которые очень жестко критиковали власть за экологически безответственную политику, т.е. были настроены откровенно оппозиционно. К чести для руководства страны в тот период удалось создать атмосферу открытого диалога, и в результате удалось достичь взаимопонимания. Причем прямая и действенная поддержка проекту, который включал в себя широкую дискуссию, была оказана В.В. Путиным. Климатическая доктрина принята без таких «излишеств», т.е. без консультаций и дискуссий, но и без проволочек. Поэтому для меня пока остается открытым вопрос о том, насколько она научно обоснована. Когда наша рабочая группа разрабатывала проект Экологической доктрины, принятой в 2002 году, мы пытались, прежде всего, выработать такую научную платформу, которая, во-первых, соответствовала бы современному уровню научного понимания затронутых проблем, во-вторых, учитывала специфику России и уникальность ее регионов, а в-третьих, была бы приемлема для других стран. Это, кстати, было отмечено многими зарубежными специалистами, которые оценили нашу Экологическую доктрину как одну из лучших.
Что касается Климатической доктрины, то мне представляется, что она представляет собой всего лишь заявление о намерениях и является «доктриной ad hoc», т.е. документом, принятым специально, по случаю всемирного саммита в Копенгагене. Просто руководству страны стало понятно, что Россия с точки зрения экологии выглядит крайне непривлекательно и что-то надо менять, хотя бы косметически. Непривлекательно же Россия выглядит по той причине, что даже слово «экология» отсутствовало почти во всех сколько-нибудь значимых политических документах последнего времени, включая президентские послания Федеральному Собранию. Но общая тенденция обнадеживает.
Чем обусловлен повышенный интерес к экологической тематике в целом и климатическим изменениям в частности со стороны мирового сообщества?
Интерес этот пока обусловлен по преимуществу сугубо геополитическим интересами. И лишь во вторую очередь – реальными угрозами, которые действительно зашкаливают. Именно здесь спрятан подлинный механизм и удивительный парадокс нашего времени: корысть немногих «хозяев мира» удивительным образом соединяется с бескорыстием подвижников – когорты ученых экологов и армии экологистов – борцов за права природы, среди которых далеко не все относятся к научному сословию и почти никто не принадлежит к «сливкам общества». Во всяком случае, среди лидеров государств и тех магнатов, которые держат в своих руках рычаги мировой политики и финансовой системы, нет ни экологов, ни экологистов. Почему же сегодня, когда собираются лидеры государств, они обсуждают сначала экологические проблем, а уж потом все остальные? Смею предположить, что ответ не имеет отношения ни к науке, ни к ответственности за судьбу биоты. Что же их может соединить? Все то, что приближает их к основной цели – поиску основы для выработки единой глобальной политики, для укрепления позиций так называемой наднациональной элиты. Но цель эта пока чрезвычайно далека от осуществления, если она вообще осуществима, поскольку разъединяющих факторов намного больше, чем тех, которые способны объединить. Во-первых, на пути к тотальной глобализации стоят национальные суверенитеты, хотя полностью суверенных государств становится все меньше. Во-вторых, препятствием является противоборство различных властных групп, что проявилось и на климатическом саммите. В-третьих, крайне трудно согласовать финансовые интересы в обществе, где каждый друг другу волк. Дефицит ресурсов постоянно усиливает конкуренцию, но и подталкивает к поиску договоренностей между сильными игроками. Военные решения – обоюдоострое оружие: США, имея абсолютный глобальный приоритет в военной силе, уже не раз обожглись, решая подобным образом свои ресурсные проблемы в, казалось бы, совершенно беспомощных регионах, а умные учатся на чужих ошибках. Если учесть все эти разделяющие факторы, то становится понятно, почему именно экологическая проблематика становится объединяющим началом. Это самый короткий путь к выработке согласованной позиции по всем другим вопросам.
Поведение политической элиты, как известно, связано с интересами транснациональных корпораций. Отражается ли это на выработке глобальных экологических стратегий?
И глобальных, и национальных. Более того, транснациональные корпорации, причем именно те, которые несут основную ответственность за загрязнение, кровно заинтересованы в постоянном усилении экологических требований и принятии соответствующих международных соглашений и протоколов, в создании наднациональных органов контроля за их соблюдением. Ларчик просто открывается: только ТНК обладают потенциалом, позволяющим осуществлять постоянную экологическую модернизацию, в том числе переход на ресурсосберегающие технологии. Они становятся собственниками патентов на эти технологии, скупая продуктивные идеи, иногда вместе с их носителями. Тем самым наиболее продвинутые ТНК отсекают конкурентов, создавая новые мировые рынки, на которые уже не допускаются производители, не успевшие или не сумевшие приспособиться к ужесточающимся экологическим требованиям. А лидеры ведущих стран, естественно, защищают интересы сильных. Потому и сами «зеленеют». Если б наш национальный капитал был конкурентоспособен, а не сидел «на трубе» и распродаже, то и наши политики были бы куда «зеленее» нынешних. В этом случае приоритетом модернизации стала бы именно наука, а среди научных направлений – экология, поскольку модернизация тоже должна быть конкурентоспособной, а не «догоняющей».
А насколько представлено участие ученых в Копенгагенской конференции?
Сам саммит состоялся по случаю поиска возможностей заключения нового, уже посткиотского протокола. А Киотский протокол базируется на предположениях, которые разделяет далеко не все научное сообщество, и даже не основная его часть. Речь идет о так называемых тепловых сливах – тепловых газах, которые выбрасываются в атмосферу и якобы служат главным фактором глобального потепления и масштабных климатических изменений. Существует много версий по поводу факторов, которые влияют на эти процессы, а также по поводу динамики изменений и даже самого факта их существования. Многие специалисты считают, что речь идет всего лишь о циклических процессах, поскольку сами исследования велись спорадически, на основе разных теоретических исходных принципов и не имеют сколько-нибудь долгой истории. По этой причине, когда мы говорим о Киотском протоколе и поиске каких-то договоренностей после Киото, то здесь наука почти отсутствует. С научным сообществом политики никаких консультаций по этому поводу не ведут, а если и ведут, то выборочно, для поддержания иллюзии полной научной поддержки принимаемых решений. Во всяком случае, в нашей стране это совершенно очевидно. А в западных странах – и это уже стало поводом для скандальных публикаций – такого рода диалог с наукой велся на взаимно заинтересованной основе.
Что Вы имеете в виду?
В отчетах по климатическим исследованиям, вероятнее всего, содержались фальсификации научных данных. Не так давно все мировые СМИ были переполнены скандальной хроникой, связанной с хакерскими атаками на базы данных ряда исследовательских центров. В результате выяснилась неприглядная история, связанная с тем, что ученые совершали подлоги, искусственно подгоняя результаты исследований под определенный политический заказ.
Скажите, проблема климатических изменений – это научно доказанный факт или проблема, выдуманная политиками?
Сами климатические изменения не вызывают сомнений. Спорным является вопрос об их динамике и трендах, то есть о том, волнообразны ли эти изменения или они носят долгосрочный необратимый характер, а также вопрос о факторах, которые стоят за этими процессами. Здесь действительно мнения диаметрально противоположны, и наука, видимо, пока не в состоянии выработать сколько-нибудь серьезные методики, позволяющие хотя бы сблизить позиции.
Политика здесь работает в абсолютно автономном от науки режиме. Она связана только с той наукой или с теми теориями, которые выгодны для принятия уже более или менее готовых политических решений.
А какие цели преследуют политики?
Самой политикой движет много факторов. Главный – это, судя по всему, сугубо корыстный, связанный с попытками перераспределения мировых ресурсов невоенными средствами, при помощи политического давления. Для этого используется очень сложный финансовый механизм, который был предложен в рамках Киотского протокола. Суть его достаточно проста – это своеобразная продажа индульгенций на загрязнение окружающей среды, которые могут купить развитые страны, продолжая загрязнять мир. «Недоразвитые» страны купить такие индульгенции не могут, и поэтому должны будут свернуть развитие промышленности, которая не обеспечивается энергосберегающими технологиями. А купить энергосберегающие технологии они тоже не смогут, поскольку патенты такого рода давным-давно скуплены странами-лидерами и ведущими мировыми производителями-загрязнителями. Соответственно, цены на идеи назначают новые хозяева идей, ставших товаром. Развивающимся странам в обмен предлагаются некоторые компенсации. С одной стороны, они отказываются развивать существующие типы производства, прежде всего, традиционные, интенсивно развивающиеся отрасли, т.е. ставят крест на своем экономическом росте. А с другой стороны, получают от развитых стран своего рода гуманитарную помощь – средства, на которые должны целевым образом, т.е. у тех же развитых стран, купить патенты и технологии…
Очевидно, что здесь задействованы интересы не только целого ведущих крупных корпораций, о чем мы уже говорили, но и крупного финансового капитала. Неясно, будет ли эта игра продолжаться после подписания следующего, посткиотского договора, потому что в последнее время финансисты, которые предлагали свои методы спасения мира от климатических изменений, продемонстрировали свою неспособность справиться даже с нарастающим финансовым кризисом. Ведь именно благодаря их недальновидности и патологической жадности вся мировая финансовая система, по сути, превращена в «пирамиду», которая может существовать какое-то время, но по определению не может функционировать бесконечно долго. А если финансовый кризис сегодня отступит, то будет построена еще одна, только еще большая пирамида, которая обязательно обрушится, похоронив под собой и финансовый капитал в его нынешнем виде, и такие проекты спасения мира от глобальных угроз, как Киотский протокол.
В общем, если в дискуссиях о новом климатическом соглашении речь опять пойдет о финансовых махинациях, которые выглядят более или менее научно обоснованными, но в действительности мало связаны с фундаментальной наукой, то, наверное, к единому мнению участники не придут. Сейчас не та ситуация, чтобы бесконечно обманывать друг друга. Именно эти сложности и приводят к тому, что люди не могут договориться между собой, в том числе и лидеры ведущих государств.
Как вы оцениваете обращение Президента Дмитрия Медведева к участникам Копенгагенской конференции, в котором он призвал ведущие мировые экономики к сокращению выбросов?
По поводу Президента Медведева можно определенно сказать, что он экологический молчун. Он молчит об экологических проблемах, как будто воды в рот набрал. А отдельные тезисы, обращенные, как правило, к международной общественности, являются рефреном современного политического дискурса. В этом плане он не хочет выделяться на общем фоне. И было бы странным, если бы он обратился к участникам климатической конференции с чем-либо другим. Лакмусовой бумажкой отношения Президента к проблемам окружающей среды является внутренняя экологическая политика. Она у нас почти вся демонтирована. Поэтому его обращение – это пока что обычная демонстрация того, что Россия ничем не отличается от других стран и осознает важность экологического дискурса в политике. Ближайшее будущее покажет, о какой модернизации он ведет речь – о «догоняющей» и потому заведомо тупиковой, или об экологически обоснованной и потому реальной. Надежда жива...
Комментировать
* поля, обязательные для заполнения
Постов: 2
Ответ #1 : 21.12.2009, 13:34:26